Проблемы с памятью: почему игровое кино не вспоминает теракты девяностых и нулевых

В конце октября вышел фильм Ивана И. Твердовского «Конференция», посвященный теракту 2002 года в московском Театральном центре на Дубровке, и ставший одним из первых исследований коллективной памяти, выполненным в игровой форме. Твердовский отказывается от реконструкции самой трагедии, поэтому «Конференция» больше напоминает документальный спектакль, который дает право голоса выжившим и право памяти погибшим. Это кино, во всех смыслах важное, одним своим существованием задает ключевой вопрос: почему теракты девяностых и начала нулевых так редко (до «Конференции» можно было смело говорить, что никогда не) становятся темой российского художественного кино?

Главная героиня, монахиня Наталья, бормочет себе под нос: «С нами какая беда ни приключись, мы все помалкиваем, они и ходят за нами по пятам — то одна беда, то другая. Может и ходят, потому что мы все замалчиваем, слово лишнее сказать боимся, как мертвые». Приговаривает она это, раздирая на доски деревянную сцену, чтобы было чем забаррикадировать дверь в зал. В тот самый, где произошла трагедия, и где она собрала выживших спустя 18 лет: чтобы с самого начала воссоздать дни теракта — и из которого ее вместе с другими жертвами пытаются выгнать — охранник, директор центра, полиция. Твердовский делает Наталью монахиней не случайно: церковь в «Конференции» — единственная инстанция, которая не только не пытается забыть о произошедшем вместе с остальным миром, но напротив — призывает к тому, чтобы помнить, при этом не давая нужных ответов. Для зрителя не будет неожиданностью увидеть в конце фильма, что годы монашества не дали Наталье возможности хотя бы на шаг приблизиться к своей травме, единственное, что позволяет ей легче дышать — это побег в далекий монастырь, подальше от семьи, от ненавидящей ее дочери, от Москвы и всего, что напоминает о произошедшем. Таким образом, главная героиня становится, — ни много ни мало, — воплощением нации, которая не знает других способов бороться с коллективной болью, кроме избегания.

Кадр из фильма «Конференция», 2020

Странно, но исследования о коллективной травме в России не вызывают широкого интереса — с учетом того, сколько болезненных и трагических событий насчитывает наша современная история, — и «Конференция» безжалостно показывает страх и агрессию перед попытками эту травму проработать. Внешние силы пытаются разобщить людей, превратить травму коллективную в травму частную, и оставить персональную память, которая отчаянно нуждается в поддержке, наедине с собой. Исследовать проблему коллективного горевания несколько лет назад попытался историк и культуролог Александр Эткинд: в его книге «Кривое горе» он рассматривает культурные механизмы памяти на фоне сталинских репрессий, и это во многом объясняет недееспособность мемориальной культуры — нет массовой привычки, нет опыта. Но если Сталина и его политику все еще продолжают оправдывать, то терроризм, казалось бы, очевидное зло в глазах каждого — но это не решает проблему забывания.

Этично ли это — не вспоминать? Видимо, травма, связанная с терактами девяностых и нулевых годов, настолько болезненная, что вспоминать о ней просто невыносимо. Память о взорванных домах, вагонах метро и упавших самолетах отвоевала себе местечко на периферии сознания, но дотрагиваться до нее слишком больно. Российскому художественному кинематографу сложно с этим работать, ведь у общества нет опыта работы с этой травмой — так же, как не было выработанного механизма у силовиков во время захвата заложников на спектакле «Норд-Ост». Отсутствие опыта ведут к фатальным ошибкам, поэтому кажется, что лучше уж ничего не трогать, не дышать на это, в надежде, что травма куда-нибудь сама вытеснится или поблекнет настолько, чтобы навсегда исчезнуть.

Память о взорванных домах, вагонах метро и упавших самолетах отвоевала себе местечко на периферии сознания, но дотрагиваться до нее слишком больно

Документалистике в этом плане проще, ведь там другие маркеры оценки и другая зрительская оптика — поэтому у нас есть фильм Катерины Гордеевой «Норд-Ост. 17 лет» и подкаст «Норд-Ост. 23.10.2002 — ∞» от Soundstream. Большое и безусловное счастье жить в будущем, где журналистика не только имеет возможность создавать такие проекты без помощи государства, и, что важнее, заинтересована в фокусе на персональную историю. Именно поэтому фильм «Новой газеты» о Беслане показался мне неудачным из-за обвинительного дискурса, в отличие от работы Дудя, которая была сконцентрирована на людях. В документалистике не так остро стоит проблема критики: как чутко заметила Ольга Папаш в своем тексте о роли фильма «Голод-33», тема голодомора настолько болезненна, что «любые попытки критиковать его репрезентацию в сфере искусства могут быть ошибочно истолкованы как отрицание факта голода как такового». Это суждение может быть применимо к художественным высказываниям о всех массовых трагедиях — в том числе, и террористических актах.

Сложно при этом не оглядываться на запад, который не устаёт использовать художественный метод как способ проживания и понимания коллективной травмы — от фильмов про Вьетнам до трагедии 11 сентября. При этом обеспокоенность, связанная с коллективной памятью, проблема не только российская: хороший пример — трилогия немецкого историка Алейды Ассман о мемориальной культуре, исследующая опыт современной Германии в переживании травмы нацизма. 

Нельзя не упомянуть о попытках российского кино переосмыслить исторические трагедии в реальностях фантастического пафоса, но единодушное презрение зрителя к новой волне отечественного военного кино — к таким фильмам, как «Танки», «Т-34» или «Несокрушимый», — говорит нам, что эти методы не работают. Интересно, что даже в начале нулевых подобные попытки присутствовали, ведь «Конференция» формально не единственный художественный фильм, основанный на трагедии на Дубровке: в 2004 году режиссер Евгений Лаврентьев выпускает фильм «Личный номер», сюжет которого во многом повторяет теракт «Норд-Оста». Нужно ли говорить, что выглядит этот амбициозный боевик как квинтэссенция пошлости, и единственное, что в нем может заинтересовать — это рецензия Романа Волобуева.

У поколения Твердовского достаточно психологической дистанции для того, чтобы не бояться размышлять о трагедии, и при этом есть собственная память о ней

С 1999-го по 2004 год в России произошло по крайней мере 22 крупных теракта, в которых по официальным данным погибло 1213 человек — всего за пять лет. Это настолько тяжелое и трудное для осмысления потрясение для молодых взрослых того периода, что вытеснение становится буквально единственным и доступным инструментом для выживания в постоянной тревоге. Ивану И. Твердовскому было 13 лет на момент теракта на Дубровке, — и, согласно исследованиям, люди чаще анализируют то, что переживали в возрасте 12-25 лет. У поколения Твердовского достаточно психологической дистанции для того, чтобы не бояться размышлять о трагедии, и при этом есть собственная память о ней — о травме, которую мы только начинаем вспоминать.

Join the discussion

Читать дальше

Подписаться